02:27 

"Молоко", Гриммджо/Тоширо

Dreamlandy
Название: Молоко
Автор: _breakaway
Бета: Fernesia Erde
Рейтинг: PG-13
Жанр: romance, angst, бытовуха
Герои: Гриммджо, Тоширо - основные, есть Гриммджо/Улькиорра/Нелл, Ичиго/Урюу, Ичиго/Орихиме, Гин/Рангику, Соуске/Момо, Ренджи/Рукия, Тоширо/Карин, Гриммджо/Орихиме, Кайен/Орихиме
Дисклеймер: (с) Кубо
Предупреждение: ООС, АУ (оч большое, никаких шинигами), смерти второстепенных персонажей
Размер: миди
Статус: завершен
От автора: 1) меня попросили написать продолжение первого драббла еще в далеком 2009 году. Я написала. )
2) история дописана, пусть это будет мини-подарком для тех, кто ждал конца и наконец его дождался. )

Хитсугайя Тоширо.


Тоширо ненавидит «Хуэко Мундо».
- Отвратительное место.
Момо печально улыбается.

«Хуэко Мундо» – огромная империя, обеспечивающая каждую вторую умную машину в мире электронным мозгом вот уже не первый десяток лет. Империя, где всем заправляют Ичимару Гин и Айзен Соуске.

- И отец, зная, как я ненавижу, когда все распыляются передо мной только потому, что я его сын, предложил фамилию сменить еще за два месяца до начала работы на дедушкину. Маминого отца, у нее-то фамилия от бабушки... Никто не знает, кто я. Даже начальник отдела не знает. Я, конечно, понимаю, что сам еще добьюсь чего-либо. Не зря же учился. Но покупать этому… – Тоширо запинается, подбирает слово. – Этому гаду кошачьи консервы, потому что дома у него черная лысая кошка из Египта – я для этого первый университет столицы заканчивал?
Момо обхватывает тонкими губами, покрытыми блестящим слоем бежевого блеска, трубочку, задумчиво разглядывает Тоширо:
- Уволься?
Он злобно сжимает пальцами пакетик с шоколадным молоком. На желтой этикетке заяц машет рукой, а за его плечами бушует темное море. Шоколадное, разумеется.
- Нет. Мама верит, что у меня все получится. А с отцом я даже разговаривать не собираюсь.
- Ну, если Рангику-сан верит, значит, все действительно получится, – заключает Момо.
Поднимаясь со скамейки в центральном парке, она метким ударом отправляет пустой пакетик в урну, овитую железными прутьями, оглядывает себя.
- У меня тренировка сейчас. А ты куда?
Тоширо вздыхает, косится на пакет, полный кошачьих консервов: привередливая кошка Джаггерджэка ест только куриные, сделанные в Штатах, и стоящие – одна банка как семь. И продаются консервы эти в одном месте, вывеска зоомагазина даже теряется на фоне ярких рекламных неоновых щитов, светящихся круглые сутки. И покупать консервы надо два раза в неделю: непонятно, как маленькое худющее создание столько съедает. Разве что, босс помогает.
- К Джаггерджэку.
- Домой? – Момо удивленно поправляет лямку спортивной сумки.
- А где, по-твоему, я его кошку кормлю? Не в офис же банки нести, он меня потом жрать заставит их содержимое, случись подобное.
- Что за «жрать»? Раньше ты так не выражался.
- Раньше я не работал с Джаггерджэком, – парирует в ответ Тоширо, поднимаясь со скамейки.
- Может, с папой поговоришь? Он там разберется, или…
- Нет. Я сам, Момо. Сам. Рад был повидаться. Позже наберу.
- Ага. Удачи.

У Джаггерджэка огромная квартира. Но этим Тоширо не удивишь. Его родители достаточно зарабатывают, поэтому к простой роскоши вокруг он относится спокойно, разве что отмечает про себя, что здесь уютно. Все светлое: теплые пастельные тона – так пишут в маминых каталогах, где та заказывает очередной новый диван или кровать в комнату для гостей.
- Эх ты. Кошара. – Тоширо морщится, но протягивает руку, поглаживая кошку по голове. Та забавно выгибается под его рукой, подставляя спину, и кожа ее без шерсти собирается в складки. Кошка и на кошку не похожа. Какая-то диковина лысая.

Ключи от квартиры Джаггерджэк дал ему пару месяцев назад, сейчас на месте Тоширо ориентируется. Чтобы достичь кухни, нужно обойти добрую часть квартиры, поэтому хочешь, не хочешь, а комнаты все запомнишь.

Когда мраморная миска на белой плитке заполнена кормом, кошка забывает о Тоширо, и пока тот складывает пустые консервные банки в пакет, чтобы выбросить мусор, на кухню вваливается начальник.
Тоширо не теряется, хватает пакет со стола и направляется к двери, в проеме которой замирает Джаггерджэк. В белых спортивных штанах. Мокрый. Пахнет от него немного – потом, и больше – дезодорантом.
- А, Хитсугайя, разве сегодня по расписанию? – Джаггерджэк запускает пальцы в волосы, вспоминает, какой сегодня день недели, а потом усмехается. Без усмешки в отделе его не видно. – Сегодня, – себе же и отвечает он. – Молодец, малец, я и забыл.
- Пропустите.
Вообще, Джаггерджэка зовут Гриммджо, на кого это волнует? Явно, не Тоширо.
- Не-а. Мне тут скучно. Внеплановый выходной. Пошли в приставку поиграем, – и Джаггерджэк отрывается от косяка. – Урна в шкафу. В том, что рядом с плитой.
Он так уверен, что Тоширо согласится? Или думает, что, наоборот, засуетится и сбежит? Как бы оно не было на самом деле, рубиться в приставку Тоширо умеет.
«Босса начнем обходить помаленьку», – заключает Тоширо, хлопая дверцей шкафа.

Через два часа, сидя на белоснежном ковре в груде пустых крекеровских пачек и банок колы, упираясь спиной в кожаный диван, Тоширо будет слушать мировые новости, пересказываемые Гриммджо, и впервые подумает о том, что начальник его почти человек, и с ним даже общаться можно.
Еще через два часа Тоширо вернется домой, забредя по пути в магазин, полный дисков: купить последнюю игрушку, вышедшую на прошлой неделе за деньги Гриммджо для Гриммджо же и самого Тоширо, потому что через неделю Джаггерджэк ждет его на игровую битву.
Через четыре месяца Тоширо решит, что не так уж и плохо называть Джаггерджэка просто Гриммджо: позволено это не многим.
А через семь месяцев, когда Гриммджо потянется за выигранным на спор поцелуем, и на плазменном экране будет мигать счет, доказывавший его победу, Тоширо просто ответит на прикосновение, и даже глаза закроет.
А пока Тоширо возвращается домой, плюхается на тумбочку прямо в прихожей и набирает номер Момо:

- Слушай, думаю, с работой все получится. Продержусь.
- Ты с отцом разговаривал?
- Нет. Потом расскажу.

«Потом» настанет через семь месяцев и еще один день.

«И все будет хорошо. Сказал же: продержусь».


Гриммджо Джаггерджэк.


Два года назад.

С Ичиго Гриммджо познакомился, когда им обоим было по двенадцать. Семьи по обмену, три года подряд по два месяца друг у друга, потом переписка, телефонные разговоры, и их несложно было назвать друзьями. Кажется, они ими и были.
- Можешь не рассказывать.
Ичиго сминает в пальцах салфетку, сутулится, локтями о крышку стола опирается.
- Я и не собирался.
Гриммджо не снимает темных очков с широкими стеклами. У него с десяток новых шрамов на коже, и один глубокий под ней, под одеждой, под очками.
Они в одной из центральных кафешек города, где вокруг шумят люди: за соседними столиками смеются девочки-студентки, официантка с вежливой улыбкой принимает чаевые от расщедрившегося парня в смокинге, компания напротив громко обсуждает вчерашний футбольный матч.
Ичиго притащил Гриммджо сюда не потому, что так ближе к клинике Куросаки, а смена Ичиго начинается через пару часов.
- И давно ты прилетел?
- Дня три назад. – Гриммджо добавляет. – Наверное.
Ичиго не знает, что нужно говорить сейчас. Сейчас Гриммджо не его пациент, которому можно сказать ряд слов, всегда заготовленных для метки, без надежды действительно утешить. Ичиго так часто приходится выслушивать человеческие проблемы, что он уже и не помнит, когда на самом деле слушал кого-то внимательно, пропуская через себя каждое слово, чтобы прочувствовать, чтобы понять… Чтобы по нити воссоздать боль в себе, забрать ее в себя, а потом откинуть ее. Но Ичиго не умеет откидывать чужую боль. Он хороший специалист. И никто не знает, слушает ли он или делает вид, что слушает.
Гриммджо не надо, чтобы его слушали. Он не собирается рассказывать Ичиго об Улькиорре и Нелл, и об аварии, унесшей жизни двух близких ему, по-настоящему, впервые близких людей. И Гриммджо будет молчать о том, что ему жутко не хватает спокойных вечеров, двух-трех в месяц, когда Улькиорра флиртовал с клавишами фортепиано в его квартире, а Нелл флиртовала с ним, в шутку. Потом они менялись местами, и пусть Нелл играла намного хуже Улькиорры, ведь он уже дает концерты, она могла танцевать под его музыку, а Улькиорра под ее музыку мог целовать Гриммджо. Медленно и осторожно, и как-то холодно, и губы покалывало.
- Он всегда был холодным, – говорит Гриммджо. – Я даже не удивился, когда гроб закрывали.
Ичиго отводит взгляд. Ему грустно. Гриммджо больше не говорит об Улькиорре. Он ни слова не сказал о Нелл, и Ичиго лишь просит у него мобильник, чтобы проверить, записал ли Гриммджо его номер.
Гриммджо рассказывает о новом рабочем месте. Он не хвастается и не радуется. Его равнодушие отдает горечью, и Ичиго морщится, добавляя в кофе сахар.
- Куросаки, – Гриммджо снимает очки, растирает ладонью глаза. – Я думал, помру там, если останусь… Они не сняли афиш, а у него не состоялся большой концерт, Нелл никто не нашел замену, она была прекрасной Джульеттой, и все звонили и думали, что мне будет легче от того, что я лишний раз услышу две фразы: «Сочувствую» и «Мне очень жаль». А мне не было легче. Мне ни хрена легче не становилось. Знаешь, сколько я проклинал себя за то, что пустил ее за руль? Знаешь, сколько раз думал о том, что могло бы быть, сядь хотя бы я впереди? Я, а не кто-то из них, потому что я только ходил на работу и делал деньги, как учили в университете, а они – они могли бы стать известными. Улькиорра стал. На его последнем диске одиннадцать песен.
- Я слышал. Урюу часто слушает.
- Наверное, странно, да, Куросаки? Пианист в наше время… – Гриммджо усмехается непроизвольно. В его словах гордость и неприкрытая тоска, и это отвратительный коктейль. – А как танцевала Нелл… Не на сцене, а просто дома, в гостиной… Ты бы видел. Я никогда не понимал балет. Но я любил смотреть на нее.
Ты и ее любил, думает Ичиго. Их обоих.
- А сейчас что?
- Сейчас?
Черные стекла возвращаются на глаза. Выцветший голубой цвет весеннего неба накрывает ночь.
- Да, сейчас.
- Отправил резюме, не думал, что возьмут, а взяли. «Хуэко Мундо» – слышал?
Слышал, конечно. Программное обеспечение, техника.
- Кажется, сейчас они еще сеть торговых центров запускают.
- Правильно. Запускают, – соглашается Гриммджо. Его телефон мертвой мелодией, наигранной Улькиоррой, сообщает о новом звонке, и Гриммджо отвечает, говорит с собеседником, выстраивая предложения четко и без лишних слов и междометий. Дает отбой. – Слушай, Ичиго, приятно было встретиться. Мне пора. Ты, если хочешь, заезжай, – он называет адрес, и Ичиго вносит его в мобильник. – Давай, удачи.
Ичиго поднимается, пожимает широкую ладонь Гриммджо и пинает его локтем в живот, когда Гриммджо хочет расплатиться за их скудный ленч, состоящий из кофе, еще одного кофе, и третьего кофе с молоком.
- Удачи, Гриммджо, – Ичиго провожает его взглядом, дожидаясь, пока официантка снимет с карточки деньги.

Сейчас.

- Сколько уже прошло? – Ичиго делает музыку тише. Урюу закрывает книгу, глядя на часы поверх головы Ичиго.
- Два года, третий идет, – отвечает он, словно время называет. Ичиго поворачивается к часам, но в них только две стрелки двигаются под стеклом и никаких дат.
- Надо же… Два. А ты до сих пор слушаешь.
- Он удивительно играл.

Тоширо совсем не похож на Улькиорру. В нем нет ничего от Нелл. Может, поэтому Гриммджо так легко с ним?
Нет, конечно, Тоширо далеко не идеален, по утрам невыносим и читает в туалете «Сумерки», но Тоширо очень живой. Раздражается быстро, успокаивается медленно, играет в приставку и бьет по кольцу: семь попаданий из десяти. Пиво не пьет, пьет шоколадное молоко, и это забавно. Тоширо не ребенок, хотя иногда так кажется. Он подходит к работе серьезнее, чем к нему подходит Гриммджо. Чем ему подходит Гриммджо? Да ничем. Но Тоширо удивительно живой, теплый, даже горячий, и упрямый. Если он не согласен, он заставит всех согласиться с собой, и сделает это так аккуратно, что кажется, босс тут он и только он, а Гриммджо… Гриммджо так. Правая рука.
- Эй, босс, до-омой. – Тоширо машет перед его лицом папкой, полной прошлогодних отчетов. – Слышишь меня?
Гриммджо не отрывает взгляда от монитора компьютера, закрывает файлы. Он поворачивается к Тоширо через минуту, когда тот дергает его за прядь волос на затылке.
- Черт, – с лица Тоширо сходит улыбка, – у меня вся ладонь в геле.
- Вытри, – предлагает Гриммджо.
Тоширо недолго выбирает то, обо что можно вытереться: он елозит ладонью по кожаной спинке кресла, в котором сидит Гриммджо, и усмехается, довольный собой.
- Оборзел?
У Гриммджо широкие запястья, и когда он в майке или без одежды, видно, как маленькие шрамы песком усыпают его кожу, от запястий и выше, до шеи, и на лице они есть, и Тоширо еще не спрашивал, откуда они.
Есть в прошлом закрытые файлы, которые лучше не открывать. Ведь Гриммджо тоже многого не знает о Тоширо. Например, о том, что немалая часть «Хуэко-Мундо» принадлежит его отцу.
Тоширо упрямо вертит головой и недовольно морщится: Гриммджо целует его неосторожно.
- Мы не будем делать это у тебя на рабочем месте, – замечает лениво Тоширо и тянет Гриммджо за руки с кресла.

- Мы не будем делать это у тебя на кухне, – кивает Тоширо и лезет в холодильник за консервами: лысое мяукающее чудо требует ужина.

- Мы не будем делать это у тебя в гостиной, – говорит Тоширо, выключая плазму: он совсем не понимает бейсбол, а новые игрушки на приставку они с Гриммджо еще не купили.

- Мы не будем делать это у тебя в ванной,сплевывая воду, Тоширо опускает в стаканчик свою голубую зубную щетку.

- Мы не будем делать это у тебя в…
- Заткнись, а?
Ладно. Тоширо готов признать, что кровать у Гриммджо удобная.
Гриммджо тоже готов признать это, и еще то, что в последние месяцы жизнь его стала ему же приятна.
Он помнит Нелл и Улькиорру. И запоминает тепло Тоширо.


Хинамори Момо.


Маленькая девочка с ракеткой в руках. Маленькая девочка, два хвостика и белая юбочка. Ссадина на коленке. Раз, два, удар. Удар. Вспышка фотокамеры. Девочка с медалью на шее, маленькая медаль и маленькая девочка. Время. Школа и новые знакомые. Маленькая девочка объясняет маленькому мальчику, как правильно держать ракетку и бить по мячу. Вспышка. Маленькая медаль на шее девочки. Мальчик рядом обнимает девочку за плечи и показывает стеклянному глазу фотокамеры два пальца: типичный жест. Мальчик провожает девочку домой. Девочка угощает мальчика печеньем и переписывает у него домашнее задание по математике. Вспышка. Они дома у мальчика, она уже собирается домой, но начинается дождь. Стена воды, мокро и холодно. И девочка сидит рядом с мальчиком, грызя шоколадку, на диване.
Девочка и не девочка уже, а девушка. Ей пятнадцать. Она благодарно смотрит на мужчину, подвезшего ее домой, на мужчину, который, возможно, старше ее в два раза, ведь он работает с отцом мальчика, и по лобовому стеклу барабанят дождевые капли.
Вспышка.
Она выигрывает турниры, складывает медали в глубокую вазу, а кубки выстраиваются стройными рядами на широком комоде в ее комнате. У нее есть лучший друг, хороший тренер и мечта. Вспышка.

Момо чихает. Тоширо теребит манжет рубашки. Кажется, он волнуется даже больше ее.
Она волнуется тоже, но радость нахлынула как цунами, и трудно думать о чем-то, трудно даже стоять на ногах. И каблук у туфель слишком высокий, а вдруг, вдруг она упадет?
- Спокойно, – Тоширо криво усмехается. – Спокойно, – повторяет он.
И отходит в сторону, уступая место отцу Момо.
Для Момо весь тот день – смазанная картинка. Она слишком счастлива, слишком далека от этого места и в то же время она тут, каждой клеточкой своего тела впитывает в себя любой звук, любое слово, и она совсем теряет связь с реальностью, когда поднимает глаза и смотрит в его лицо.
Вспышка.

Момо любит его трепетно: не сдувая пылинки, она всегда появляется рядом с ним вовремя, когда ему нужно внимание, или ласка, или просто разговор по душам. Она может часами разговаривать с ним, слушать его голос, просто сидеть рядышком, касаясь его кончиками пальцев. Момо очаровательная маленькая женщина, она лишь на корте становится упрямой до смеха со стороны. А дома… Дома она жена.

- Ты прости, если я тебя отвлекаю, – она опускает голову с каждым словом все ниже и ниже. Если так продолжится и дальше, она стукнется головой о руль, думает Тоширо. – Мне просто не с кем поговорить, а я так волнуюсь последние дни.
Он хмурится. Почему он всегда хмурится, когда речь заходит о ее проблемах? Ведь проблемы у нее разные: от поломанного на тренировке ногтя в школьные годы, когда любой девчонке хотелось быть девчонкой с длинными ногтями, до… До того, о чем она говорит сейчас.
- Я сначала не сразу поняла, а потом, когда поняла, купила тест и прошла. Потом еще один и еще. И… – на пушистых черных ресницах заблестели слезы. – Я не знаю, что делать. Надо радоваться, я и рада, но это значит, что все, да? Конец теннису?
Вспышка.
Тоширо замирает, оглядывает ее, спрашивает серьезно:
- У врача была?
- Какой врач? Я только вчера узнала.
Он лишь качает головой.
- А плачешь почему?
Момо шмыгает носом, утирая глаза локтем: совсем детский жест, а ведь сама скоро матерью будет.
- Мне стыдно ему сказать, – шепчет она.
Тоширо даже губу закусывает, чтобы не улыбнуться:
- Ты думаешь, он не обрадуется?
- Нет, не в этом дело, – она складывает руки на руле. – Долго у тебя перерыв?
Он глядит мельком на часы, думает, что это часы Гриммджо, и он утром их нечаянно спутал, ведь они почти одинаковые, только, сколько бы Тоширо в спортзале не торчал, Гриммджо все равно крупнее и шире его, что в запястьях, что в плечах, вот и часы скользят по руке: вверх, вниз.
- Еще минут десять.
- Тогда, пошли? Я, наверное, зайду к нему.
- Пошли.
Тоширо вылезает из машины, обходит ее и открывает дверь перед Момо.

В лифте холодно, а в кабинете Соуске тепло.
Момо ежится, он смотрит на нее с улыбкой.
- С тренировки?
- Нет, – она вздыхает, подходит к нему, присаживаясь на подлокотник кресла. Смотрит на их свадебную фотографию в рамке, смотрит на себя, и вроде бы не себя. Два года назад это было. Целых два года они вместе. – Я просто хотела, чтобы ты съездил со мной к доктору, потому что одна я не хочу.
Он молчит, ждет продолжения.
- Мне кажется… То есть, я думаю… – Она закусывает губу, и Соуске накрывает ее плечо широкой ладонью. – Я думаю, что беременна… - Говорит она, и он хмурится удивленно, прежде чем улыбка его становится ласковой и понимающей, обычной. Привычной.
- Что ж, к доктору, так к доктору, – говорит он и тянется к кнопке на телефоне. – Ичимару, – Гин через стену шипит что-то о том, что Соуске совсем не вовремя, но тот его не слушает. – Вечером у меня, с Рангику и Тоширо, ясно? – И прежде чем за стеной отреагируют, дает отбой, целуя Момо в нос.
Он ведь тоже любит ее. Маленькую девочку.
Вспышка.

- А ты боялась, – тихо говорит Тоширо, но на Момо не смотрит, смотрит он в телефон, быстро набирая смс.
Она заглядывает через его плечо, спрашивает:
- Девушка?
- Типа того, – Тоширо смеется.
- А с боссом у тебя как?
- С боссом? С боссом все прекрасно.
- Не конфликтуете?

Вообще, конфликтуют. И еще как. Вот Гриммджо бесит то, что Тоширо не носит белые носки, и его черные постоянно линяют во время стирки, и носки самого Гриммджо, когда-то белые, теперь даже не серые. Или Гриммджо бесится, когда Тоширо разводит его на секс утром, еще в квартире, и не дает, или дает, но не сразу, а часов через восемь, в офисе или уже дома. Еще Тоширо обязательно должен завтракать шоколадными шариками, залитыми молоком, и шарики (месть за кошачьи консервы) эти лишь одной фирмы и определенного подвида огромного вида; и если Гриммджо вдруг должен ехать за покупками один (что бывает, правда, редко), он обязательно берет не ту упаковку, и Тоширо дома кормит его этими злосчастными шоколадными шарами с ложки всухомятку, что не то, чтобы бесит, просто раздражает Гриммджо.
А маме с папой Тоширо сказал, что поживет пока у друга. Возраст уже не тот, чтобы на родительской шее сидеть, и подумаешь, что есть собственная квартира, и ключи от нее всегда у Тоширо с собой, в кармане штанов. Он ведь всегда может уйти от Гриммджо. Только, зачем это сейчас? Им и так, на пару, неплохо живется…

- Не конфликтуем.
- Вот и замечательно… А я сейчас так рада, ты даже не представляешь себе.
Тоширо вдруг хмурится.
- Эй, а ну марш с балкона, простудишься. И, – он тушит сигарету о одно пепельницы, поставленной на широкие перила, – блин, забыл, что курить при беременных нельзя.
- Да ладно тебе, – Момо махает рукой и не упирается, когда Тоширо подталкивает ее в спину. – Вот и выросли мы с тобой.
Вспышка.


Ичимару Гин.


Это первое рождество, которое Тоширо не встречает дома.
Гин не усмехается. Сжимает голову руками, опираясь локтями о крышку стола. Рядом в пепельнице тлеет сигарета, и Гин смотрит, как поднимается от нее сероватый дым, застилающий глаза и воздух перед ним.
Наверное, он считал идеальной свою семью. Рангику никогда не изменяла ему, в этом Гин не сомневался. Тоширо всегда замечательно учился, и его часто хвалили учителя в школе, а потом и преподаватели университета. У Гина не было родителей, как и у Рангику, ведь они росли в одном доме, Рангику с бабушкой и дедушкой, а Гин – один, с оставшимся от отца счетом в банке, но, не смотря на это, им удалось вырастить сына, пример для подражания, замечательного мальчишку.
- Красивого, – добавляет Рангику. И Гину кажется, что она читает его мысли. Возможно, научилась за столько прожитых вместе лет.
- Красивого, – соглашается он, вдавливая сигарету в дно пепельницы. – Я давно не курил.
- Я знаю.
Он откидывает голову на спинку кресла. Рангику медлит, но запускает пальцы в его светлые волосы.
- Помнишь, как в первый раз пригласил меня на свидание? – Она знает, что Гин помнит. Спрашивает, с желанием отвлечь его, подготовить к тому, что он должен ей сообщить.
Их первое свидание. Помнит ли он, как пригласил ее? Помнит. Помнит, как они подростками сидели на качелях, разглядывая в журнале, купленном на общие карманные деньги, недвижимость для людей, являющихся сливками общества, его элитой. Рангику ткнула тогда пальцем на дом в Барселоне, и Гин запомнил его. Так ясно запомнил, что потом, когда прошло много лет, купил тот дом. И Рангику счастливее, чем в тот момент, была лишь тогда, когда выходила замуж за него или тогда, когда впервые увидела Тоширо, принесенного в палату медсестрой: Рангику тогда, открыв глаза, улыбнулась совершенной в своей чистоте и счастье улыбкой.
И она знает, о чем будет сегодняшний разговор. О Тоширо. С того дня, как он переехал, Гин себе места не находит, хотя и делает вид, что все нормально, только задерживается в офисе дольше обычного, засиживаясь за бумагами и отчетами.

- Это не твоя работа, ты можешь домой ехать, – Гин смотрит на Соуске поверх раскрытой папки секунд семь, потом взгляд его возвращается к чернеющим на белой бумаге строчкам английских букв.
- Думаю, тебе надо ехать домой, учитывая, в каком положении сейчас находится малышка Момо.
- Как знаешь, – говорит Соуске. – Но мне одно непонятно. Ты сидишь тут, а спуститься к нему на этаж не…
- Вот родится у тебя сын, и посмотрим, возникнет ли у тебя желание вваливаться к нему в контору без предупреждения, когда ты – босс, и никто не знает, что он твой сын.
- У него невысокая должность, тебя сложно в чем-то обвинить.
Гин хмурится.
- В том-то и дело, что невысокая.
- Мы тоже не сразу стали теми, кто есть сейчас.
- И «Хуэко Мундо» не сразу строилось, я знаю.
- Что тебя волнует?
Гин промолчал. Он не мог сказать Соуске то, в чем был не уверен сам.
«Хуэко Мундо» действительно строилось долгие пятнадцать лет, за которые Гин и Соуске, два вечных напарника и только, отказывавшихся от дружбы на первых порах, из комнатенки пять на шесть метров сделали огромный офис, запустив со временем сеть магазинов и свою продукцию по всему миру. И ведь спрос на нее, продукцию, по сей день есть, иначе бы давно прикрыли контору, ведь ни Гин ни Соуске не привыкли заниматься тем, от чего нет толка. Цель должна оправдывать средства, иначе или цель поганая, или из кожи вон вырвись, но сделай так, как задумал, чтобы стать человеком. Чтобы купить, в конце концов, нормальную квартиру, свозить Рангику в Милан на шопинг, о чем она, конечно, мечтает, как и любая женщина, но никогда не скажет ему об этом, видя его положение. А ведь нормальное положение сложилось, все сразу стало получаться, только говорить об этом не хотелось. И она, его молодая жена, попала на кастинг, потом на другой, третий, и закрутилась, замелькала на обложках журналов, позируя журналистам, ослепленным ее красотой, сама, ничуть не ослепленная вспышками их фотокамер.
Гин помнит, как они с Рангику спорили, каким будет первое слово Тоширо, помнит, как просыпались редко по ночам, дежуря у его кроватки. Помнит, как Тоширо изрисовал обои черным маркером, потому что других не нашлось, когда ему было пять лет, и сказал, что хочет сестренку. Сестренки он тогда не получил, но вскоре познакомился с Момо, и вопрос о прибавлении в семье больше не поднимал. Гин помнит, как они с Рангику в шутку замечали, что Тоширо с Момо будут такой великолепной парой, да только Момо всегда смущенно взгляд опускала, ища что-то на полу или на соседней стене, а Тоширо резко переводил тему. Неужели все началось еще тогда? Момо смущалась, потому что знала, что никогда не понравится Тоширо? Знала, что ему не нравятся девушки вообще? Или, им ведь уже было по шестнадцать, была влюблена в Соуске? Еще тогда?

Гин тянется за новой сигаретой.
- Это нормально, что я волнуюсь.
- И ненормально, что совсем не волнуюсь я, – Рангику замирает за его спиной. – Что ты видел?
- Я видел, – отвечает Гин, – нашего сына.

В «Хуэко Мундо» корпоративные вечера всегда отмечались редко, но с размахом. Вечер, посвященный Рождеству, не собирался становиться исключением. В толпе людей Гин пару раз цеплялся взглядом за Тоширо, но тот еще до первого рабочего дня дал ясно понять, что не хочет афишировать того, что приходится сыном одному из «правителей империи». И Гин не был против. Если Тоширо хочет, пусть будет так.
Наверное, он бы ничего не увидел, если бы не оставил в своем кабинете ключи от машины и мобильник или вышел раньше на две-три минуты, а может, и позже, каких-то сто восемьдесят секунд. Вырвавшись из полумрака, заполненного громкой музыкой, запахом еды и человеческими голосами, Гин не сразу вспомнил, зачем покидал зал. Он бы мог усмехнуться в своей манере, выдав парочку язвительных комментариев, или просто ухмыльнуться, заметив, что коридор – место неподходящее для поцелуев, то есть, конечно, подходящим бы оно было, будь целующиеся парнем и девушкой, в конце концов, это было не его дело. Как там принято? Неправильно? Но Гин промолчал, и ухмылка на его губах растаяла. Вернувшись в конференц-зал, в толпу развлекающихся людей, он глазами отыскал свободный диван, поспешно направляясь к нему.
Наверное, это судьба. Таких совпадений не бывает. Слишком четко сложились числа, выдав в итоге результат. Гин знал, что Тоширо не пьет, и знал, что Джаггерджэк никогда не пьет, значит, это нельзя списать на алкоголь. И это не наркотики: их здесь нет, раз Соуске что-то запрещает, слушаются его безоговорочно все. Что тогда?

- Я ненавижу твой гель, – шепчет Тоширо, но двери конференц-зала такие плотные, что музыка до сюда не доносится, и Гин все слышит и видит, только тем двоим, прямо по коридору не до него – они слишком увлечены друг другом.
Тоширо совсем взмокший, на удивление расслабленный, выправляет одной рукой из брюк Гриммджо его белоснежную рубашку, чтобы коснуться ладонью спины, всего на мгновение; ловит губами чужие губы, и Гриммджо перехватывает ту руку Тоширо, которую тот запускает в его волосы. Держит за запястье, но позволяет Тоширо поднести ладонь к своему лицу, провести подушечками пальцев по брови, погладить висок.
- Ненавижу, – шепчет Тоширо, – у меня все руки липкие. Чувствуешь?
- Они у тебя не поэтому липкие, – Гриммджо улыбается. Так естественно, без агрессии.
Тоширо снова тянется к нему за поцелуем, тянется всем телом и прижимается тесно, высвобождает руку, и двумя ладонями забирается под рубашку Гриммджо, обнимая его, касается ладонями лопаток, и Гриммджо сам обнимает его за плечи. Одной рукой. Второй он придерживает Тоширо за подбородок.
- Ненавижу, – снова повторяет Тоширо, и взгляд его совсем мутный, и сам он улыбается, опьяненный не алкоголем, а близостью Гриммджо. Облизывается. – Если ты предложишь вернуться на наш этаж, я не буду отказываться. Карта от кабинета у тебя с собой?
- С собой. – Гриммджо поднимает ладонь, и Тоширо целует его пальцы.

- Почему ты не рассказал сразу, как приехал? – Рангику стоит напротив него, опираясь руками о крышку рабочего стола Гина.
- Переваривал.
- Что ж, он не ребенок…
Гин косится на нее с интересом, а потом усмешка возвращается на его лицо, становясь привычной маской.
- Я знал, что то, чего не понимаю я, ты сразу уловишь, – говорит он.
- Я на подиуме не первый десяток лет, – Рангику жмет плечами, – не думала, правда, что это коснется Тоширо. У меня в роду ничего подобного не было, иначе бы бабушка рассказала. Она так любила поболтать.
- Ты сейчас намекаешь, что это мои гены дали ему… Подобное?
Рангику смеется, утягивая Гина за собой на кухню.
- Нет. Но у меня есть настоящая водка из России, а сегодня Рождество. Мы собираемся его отмечать?
Гин сам смеется.
- И, знаешь что? Когда ты в душе был, звонил Тоширо. Извинялся за то, что приехать не может, но сказал, что завтра заскочит на обед. – Рангику говорит, доставая из шкафа на кухне стаканы. – Не знаю, из чего там водку пить надо, но мы будем пить ее из того, что под рукой.
- Знаешь, в Рождество принято шампанское наливать.
Рангику серьезно смотрит на него, оборачиваясь:
- Знаю. Но шампанское оставим на завтра. Я хочу, чтобы мы выпили. За Тоширо.
Гин открывает бутылку, разливает в два стакана прозрачную жидкость. Если бы не запах, он бы точно спутал ее с водой.
- За Тоширо, – говорит он, беря в руки стакан.
- Пусть у него все будет хорошо, – парирует она.

- Ты же тоже видел его, – Тоширо прижимается носом к шее Гриммджо, дышит глубоко.
В квартире Гриммджо выключен свет, и они стоят в прихожей, и лысое чудо трется о ногу Тоширо, приветствуя его, а затем и хозяина.
- Ну, видел нас шеф, что с того? Не уволит же из-за этого, – отмахивается Гриммджо, но Тоширо молчит. Вспоминает, что не говорил Гриммджо о своих родителях. И говорить не хочет. Не сейчас.
- Не уволит, – повторяет Тоширо, а потом словно в себя приходит, вздрагивает. – Черт. Мы же не закончили то, что в офисе начали, – а потом в глазах его словно расцветают тысячами огоньков фейерверки. – Слушай, у меня идея. В честь Рождества. Кто первый до кровати доберется, – Тоширо выглядывает из гостиной, смотрит на Гриммджо, который вешает в шкаф пиджак. – Кто доберется, тот и будет сегодня сверху, – и он смывается в спальню, правда, возле самой кровати останавливается, потому что на тумбочке с его стороны лежит завернутая в синюю обертку небольшая коробка.
Гриммджо садится на кровать, и Тоширо поджимает губы.
- Черт, – повторяет он. – Я такого не ожидал, – и тянется к коробке. А потом, посмотрев подарок, заваливается на кровать, забираясь на все еще одетого Гриммджо, садится на его бедра, и, наклоняясь, говорит в самые губы, растягивая слово по слогам. – Спа-си-бо. Но я все равно сверху, выходит, – и Тоширо усмехается, когда Гриммджо резко подминает его под себя, укладывая на лопатки.
- Размечтался…

Собираясь к родителям, Тоширо долго мнется перед зеркалом.
Гриммджо, сидя на кухне, читает ленту новостей, и поднимается из-за стола, закрывая крышку ноутбука лишь тогда, когда Тоширо окликает его.
- Нормально?
- Нормально.
- Я пошел.
В прихожей Тоширо оборачивается, опуская ручку двери, толкает саму дверь вперед:
- С Рождеством, – хочет сказать он, но договорить не получается: Гриммджо целует его медленно, отстраняется, словно волна схлынула, и только сейчас Тоширо чувствует всю силу, обрушившуюся на него, и принадлежащую, выходит, ему.
- С Рождеством, – говорит Гриммджо. – Давай по-быстрому, мы вечером к Ичиго, а Урюу не любит, когда опаздывают.
- Хорошо, – отвечает Тоширо, прикрывая за собой дверь.
И почему-то не хочется хмуриться сейчас, и он идет до машины, улыбаясь, совсем довольный жизнью, сжимая в кармане куртки мобильник: Гриммджо может написать, когда ему станет скучно. И садясь за руль, Тоширо еще не знает, что скажет отцу, но что-то ему подсказывает, что об этом меньше надо думать и все само собой разрешится.


Куросаки Ичиго.


Ичиго приятно сидеть во главе шумного праздничного стола, за которым собрались близкие ему люди. Он с нежностью смотрит на давно повзрослевших сестер, на друзей, на Урюу. Он запоминает до мельчайших подробностей такие дни, как этот. Старой компании в последние годы нечасто удается выбраться куда-нибудь вместе, наверное, именно поэтому подобные ужины дольше остаются в памяти.
Сегодня за столом пополнение: Гриммджо привел своего ненаглядного мальчишку, Тоширо, Ренджи приехал с невестой, Рукией, – и Ичиго только рад за друзей, сумевших выбраться из затянувшего их несколько лет назад одиночества.
Урюу рядом с Ичиго снимает очки, кладет их аккуратно на крышку стола и хмурится, устало опустив плечи.
Ичиго рассказывает Юзу об успехах одного медицинского эксперимента, запущенного американскими учеными в сентябре прошлого года. Он говорит и протягивает одну руку к лицу Урюу, заправляет темные, послушные пряди тому за ухо и ловит благодарный взгляд, прежде чем отнимает ладонь от лица, каждую черту которого он может представить с закрытыми глазами.

Они знали друг друга с детства, их родители знали друг друга еще до их рождения, но никто не знал, что они будут вместе. А они были. Еще в школе были. Урюу не нуждался в защите, но Ичиго всегда прикрывал его спину, не рассчитывая получить слова благодарности после. Урюу был слишком горд, чтобы сказать «спасибо», у Ичиго было полно забот за пределами школы, чтобы помнить, кто, где и что ему говорил. Но Ичиго помнил все, что касалось Урюу. Ичиго успокаивался, только если Урюу просил его остыть, он писал на отлично лишь те контрольные, к которым они готовились вместе, и еще он бросал девушек, если не получал и тени одобрения от Урюу.
Урюу лишь однажды одобрил выбор Ичиго.
- Мне всегда нравилась Иноуэ-сан, – ответил он тогда на удивленный вопрос Ичиго: «С чего бы?»
Отношения с Орихиме не были долгими, они после переросли в крепкую дружбу, о которой Ичиго никогда не жалел. За то время, что он числился парнем Орихиме, они навели в школе фурор, о котором после вспоминали с улыбками. Громила Куросаки и красавица Иноуэ. Капитан баскетбольной команды школы и самая очаровательная девушка района, а кто-то поговаривал, что и города, – пара, типичная для американских подростковых фильмов, но совершенно неожиданная для их тихой школы. Их свидания, встречи, даже взгляды, брошенные вскользь во время уроков, активно обсуждались всей школой, девочки-младшеклассницы постоянно шептались о них на переменах, разбившись на кучки вдоль стен коридоров, парни любого возраста с восхищением и завистью смотрели на Ичиго, и ошалело-влюбленными взглядами одаривали Орихиме. Первым не выдержал Урюу.
- Хватит, Куросаки, – сказал он, засовывая в рюкзак тетрадь. – Меня, видимо, напрягает выслушивание подробностей ваших с Иноуэ-сан встреч. Знаешь, к пятому уроку они, встречи, обрастают высокорейтинговыми подробностями, а я не люблю такое слушать.
- Исида, ты, – Ичиго запнулся, – ты говоришь так, словно…
- Замолчи, Куросаки. Даже не хочу знать, о чем ты сейчас подумал. Мне пора.
- А завтрашняя контрольная?
Ичиго не показалось, Урюу действительно вздохнул тогда, пряча глаза за стеклами очков.
- Я же не напишу ее, если ты не поможешь мне, не заставишь меня закрепить материал.
- Я дам тебе правильные ответы на контрольной.
- Так дело не пойдет, – Ичиго выхватил их рук Урюу рюкзак, достал из него тетрадь и ручку и, придвинув свой стул к парте, плюхнулся на него, вопросительно посмотрев на Урюу.
- Давай, – сказал Ичиго, – пожалуйста.
- Куросаки – это правда?
- Что – «это»?
- То, о чем говорят в коридорах.
- В коридорах о многом говорят. Завтра услышишь подробности нашего с Орихиме сегодняшнего свидания. Хотя я собираюсь провезти остаток дня за подготовкой к контрольной, а ей надо съездить к брату, и мы вряд ли сегодня увидимся. – Ичиго покачал головой. – Но ведь это мало кого волнует, когда людям хочется поговорить. Если говорят о нас с ней, и их это отвлекает – пусть говорят. Тацки сказала, что средняя школа уже назначает дату нашей свадьбы, но, я надеюсь, ты же в это не веришь?
- Ты не хочешь жениться на Иноуэ-сан?
- Исида, – проворчал Ичиго, – я вообще жениться не хочу. Я – молодой парень, а Орихиме – милая девушка, и я не думаю, что мы ограничим себя друг другом…
- Ты несерьезный, Куросаки. Ты пудришь ей мозг.
- По-моему «коридорное эхо» запудрило его тебе.
За контрольную, написанную на следующий день, Ичиго получил высокую оценку. Через два месяца они расстались с Орихиме. Теперь школа перемывала все мыслимые и немыслимые варианты того, как им удалось остаться друзьями после такого «бурного, страстного романа-мечты всей девичьей жизни», и что послужило поводом для расставания первой пары на районе. А потом школа заговорила о новой любви Куросаки Ичиго, и Ичиго пришлось пару раз набить рожи для профилактики особенно заинтересованным в его личной жизни любителям поболтать.
- Куросаки, на этот раз ты тоже будешь отнекиваться?
Они шли вместе домой, и Ичиго без интереса рассматривал асфальт под ногами.
- Да ложь все это. Мы с Ренджи просто друзья, по субботам играем на одной площадке. Городские соревнование по баскетболу будут проходить у нас, и он, как капитан другой сборной, должен был быть на совете. Ты разве не слышал о совете?
- Слышал.
- Ну вот. А потом мы вместе пошли домой, у тебя был факультатив.
- От того, что вы «вместе пошли домой»…
- Я знаю. Меня до сих пор удивляет, почему о нас с тобой ничего не говорят. После разрыва с Орихиме все словно с цепи сорвались, стоит мне в торговом центре посмотреть не так на продавщицу или улыбнуться какой-нибудь девчонке, как об этом на следующий день говорить будут все. То же и с Орихиме. Я не знаю, вроде, популярность должна была сойти на «нет», как ты думаешь? А у меня такое чувство, что меня терроризировать еще больше начинали. Я чувствую себя голливудской звездой, за исключением того, что мы не в Голливуде, и я никакая не звезда.
И тогда Урюу засмеялся, а Ичиго заворожено замер, а потом тоже улыбнулся, и позвал Урюу на площадку в субботу.
- Я тебя с Ренджи познакомлю. Вот увидишь, он нормальный. Никакой, ээ, гомосятины между нами нет.
- Хорошо.
А потом Ичиго пригласил Урюу в кино, в кафе, домой. Постепенно их перестала объединять только учеба, они сами не заметили, как так получилось, что Ичиго без тени стеснения рассказывал Урюу о своем первом сексуальном опыте с Орихиме или, например, о совершенно противоположном по содержанию личным темам: о поездке по обмену в Лондон, о клевом британце Гриммджо и его друзьях (Ичиго даже фотографии Урюу показывал), о маминых похоронах или о первом футбольном матче Карин.
Во время городского баскетбольного турнира Урюу болел за Ичиго, мысленно, потому что сам он в это время ездил на конференцию от школы, как лучший ученик. Встретившись, они остались в кабинете, где до этого готовились к контрольным работам, и проболтали больше двух часов, хотя не виделись они меньше недели.
Ичиго засмотрелся на Урюу, засмотрелся на тонкий профиль и подрагивающие тени длинных ресниц, его расслабляли негромкие интонации голоса и то, как он иногда замолкал ненадолго, а после выравнивал речь, и она текла одним сплошным потоком без резких поворотов и порогов.
- Ты меня не слушаешь, – сказал Урюу.
- Неправда. Я тебя слушаю, – ответил Ичиго, а потом наклонился вперед, опираясь локтями о крышку стола, и поцеловал Урюу легко, почти невесомо. – Я внимательно слушаю, – сказал он, чуть склонив голову набок.
- Куросаки, ты…
- Ичиго.
- Что?
- Я – Ичиго. Не «Куросаки».
Урюу приоткрыл рот в немом вопросе. Ичиго не собирался говорить. Он еще раз наклонился вперед, и вновь поцеловал сухие губы, мягко и ненавязчиво.

Ичиго встает из-за стола, чтобы помочь Орихиме отнести на кухню грязные тарелки, и усмехается, толкнув дверь, когда Тоширо, шумно вздыхая, отшатывается в сторону от разводящего плечи в стороны Гриммджо.
- Вкусный ужин, Куросаки, – говорит с усмешкой Гриммджо.
- Ты рано приступил к десерту, – парирует Ичиго, и Тоширо не смущается. Ему почти все равно, но сердце готово пробить легкие вместе с ребрами и вырваться из груди. Ему бы присесть.
Орихиме заправляет прядь волос за ухо, с улыбкой замечает:
- Вы изменились, Гриммджо-сан.
Тоширо пытается поймать ее взгляд. Ловит. Убеждается, что она говорит искренне.
- В какую сторону? – Спрашивает Тоширо.
Орихиме аккуратно сгружает тарелки в раковину.
- В лучшую, я думаю. Гриммджо-сан больше не одинок. Правда, Ичиго?

Наверное, Ичиго – единственный человек, к чьему имени она ничего не добавляет. Они слишком близки с ней, не смотря на то, что Ичиго живет с Урюу, а Орихиме давно не семнадцатилетняя девочка, у которой он был первым. И она была у него первой. Но здесь что-то большее, чем секс, здесь инстинктивное доверие. У Ичиго есть две младшие сестры, которых он любит, но Орихиме ему ближе Карин и Юзу, о чем он давно сказал Урюу, чтобы исключить ревность, которой, как заверил Урюу, никогда не было.
«Только не к Иноуэ-сан».

Что спрашивает Орихиме? Не одинок ли Гриммджо?
Проходит секунды три, а Тоширо снова подходит к Гриммджо, думает, что незаметно, а сам до сих пор вздрагивает, и хмурится, но не злится: это понятно сразу же – а берет Гриммджо за подбородок, поворачивает к себе его голову, заглядывает открыто в лицо. И Гриммджо смотрит в ответ. Его ухмылка плавно становится улыбкой, и Тоширо закрывает глаза, чувствуя тяжелые ладони на своих плечах.
Ичиго думает, что Тоширо не знает о прошлом Гриммджо. Кажется, ему и не надо о нем знать.
- Не одинок, – медленно говорит Ичиго, и Гриммджо вскидывает на него взгляд.
Это больше не мертвое небо, это удивительно-чистый цвет зимнего полудня, не холодный. Ясный.
Ичиго больше ничего не добавляет. Возможно, они с Орихиме и так сказали слишком много. Из сказанного можно понять, что в прошлом было что-то, что-то…
- Я тебе расскажу. Потом. Это не государственная тайна, – беспечно говорит Гриммджо, обнимая Тоширо. Тот утыкается носом ему в грудь, поднимает голову.
Ичиго думает, что эта беспечность дается Гриммджо с трудом, или же он на самом деле счастлив. Счастлив настолько, что может разделить прошлое и настоящее, рассказав об аварии Тоширо. Ведь Тоширо имеет право знать.
- Тогда и я тебе кое-что расскажу, – бубнит Тоширо. – Совершим равноценный обмен.
Ичиго загружает тарелки в посудомоечную машину, Орихиме раскладывает вилки, ложки и ножи в ящике.

На рождественский ужин приезжает даже Карин, которую Ичиго не ожидал увидеть еще несколько месяцев. Карин говорит, что у нее были свободные пара недель, и она решила, что провести их дома, в Токио, в компании старых друзей и знакомых намного приятнее, чем в Пекине, где она проходит практику как переводчик китайского языка.
Отец с сестрой заходят в дом, и Ичиго говорит тихо, обращаясь к Ишшину:
- Мог бы и сказать. Вместе забрали бы из аэропорта.
- У тебя гости, – отвечает Ишшин, и идет в гостиную, где накрыт большой праздничный стол и стоит высокая, с Ичиго ростом, пушистая ель, украшенная маленькими фарфоровыми каретами, оленями и леденцами.
Ичиго предлагает отцу занять его место во главе стола, но Ишшин отказывается, садится напротив Юзу, пока Карин здоровается со всеми друзьями Ичиго.
Тоширо удивляется, сам раскрывает объятия, когда видит Карин, и она беззастенчиво обнимает его за шею, крепко целуя в щеку.
- Кого не думала здесь увидеть, так это тебя. Не знала, что ты знаком с моим братом настолько…
- Я с ним, – Тоширо кивает в сторону Гриммджо, что-то тихо объясняющего Ренджи.
- С Джаггерджэком?
- С Джаггерджэком.
- Кажется, он работает на твоего…
Тоширо аккуратно прикладывает пальцы к губам Карин, отмечает довольно:
- Пацанка, до сих пор не пользуешься помадой. – И говорит серьезнее. – Он пока не знает. Никто не знает.
Карин смотрит на него с пониманием. Карин его всегда понимала. Порой, даже больше, чем Момо. Они учились в одном классе, потом – поступили в один университет, на разные факультеты, и с Куросаки Карин Тоширо общался на равных.
- Свой в доску пацан, – смеется она, и Тоширо жмет ее ладонь.
- Я на самом деле не ожидал тебя здесь увидеть. Это приятно.
- Я в Токио на две недели. Надо будет сходить куда-нибудь.
- Да, с удовольствием.
Тоширо замолкает, разглядывая Карин. Она сменила джинсы и кеды на туфли и узкую юбку-карандаш, а майку – на рубашку. Тоширо был прав, Карин не красила губы, но она была накрашена: черная тушь на ресницах и тонкие стрелки подводки, поддернутые углами вверх. Волосы у нее отросли, больше не было никакого каре, они, распущенные и прямые, закрывали ее спину черной и гладкой волной.
- Родители знают?
- Папа видел на вчерашнем корпоративе. Я сюда с родительского ужина.
- И?
- Он сделал вид, что ничего не было.
- Номер у тебя не изменился?
- Нет, он у тебя с университета остался?
- Ага. Ты же тоже был старостой группы.

Карин с Юзу помогают Урюу убрать со стола. Ужин закончился два часа назад, гости разошлись спустя час, а они не разгребли весь беспорядок, оставленный друзьями, и сейчас. Белым пятном горит возле противоположной стены огромный экран плазмы, Ичиго слушает новости вполуха и стоит, облокотившись о дверной косяк, пока Орихиме за его спиной разбирает посуду, а Урюу перед его носом аккуратно протирает стеклянный стол.
Ичиго подходит к нему тихо, ждет, пока Урюу выпрямится, и опускает подбородок на его плечо, притягивая к себе.
- Я люблю подобные вечера, но ты после них всегда дохлый.
Урюу не спорит. Ему хочется закончить с уборкой побыстрее и затащить Ичиго на второй этаж, в их кровать, чтобы отрубиться до завтрашнего вечера. Ичиго знает, как устал Урюу. Он всегда устает в праздники, или когда дома много людей. Урюу любит друзей, но он держит себя под контролем, когда вокруг – другие и Ичиго.
Ичиго закрывает дверь за сестрами и Орихиме, Урюу читает сообщение от отца, у которого месячная командировка где-то в Европе.
- Пошли наверх? – Спрашивает Ичиго, протягивая Урюу руку.
Урюу соглашается. Он быстро отправляет ответное сообщение отцу и касается пальцами пальцев Ичиго, не смотря на него. Говорит:
- Пошли.

- Карин так повзрослела. – Тоширо сидит на подоконнике, вытянув ноги вдоль пластиковой крышки, смотрит в окно, поворачивает голову к Гриммджо – ненадолго. И снова утыкается в окно. – Орихиме красивая. Рукия на Карин похожа. Не наоборот, потому что Карин я знаю дольше.
- Школа? – Спрашивает Гриммджо, облокачиваясь на подоконник.
Тоширо утыкается взглядом в мускулистую спину, покрытую сеткой мелких старых шрамов.
- Да, мы вместе учились в школе, потом еще в университете.
- Понятно.
Они замолкают, и Тоширо чувствует себя неуютно. Он прижимается щекой к шее Гриммждо, глубоко вдыхает запах вымытых только что волос и обнимает его одной рукой поперек груди.
- Я должен сказать… Но не хочу говорить, – начинает Тоширо. – Но я скажу, если ты пообещаешь, что ничего не изменится после. Окей?
- Говори.
В ладонь Тоширо бьется сердце Гриммджо, он чувствует это, когда тот откидывает голову назад, и Тоширо целует его в висок.
- Я был сегодня у родителей. Мне не хотелось ехать на обед, потому что я не знал, как посмотреть в глаза отцу. Дело не в моей ориентации, дело в тебе. – Тоширо невесело усмехается. – И дело в том, что я не сказал отцу о тебе. А еще хуже – я не сказал тебе о нем.
Я и не хотел говорить. В школе единицы видели во мне человека, а не выгодную партию или удачную компанию. Я общался с Карин и Момо, и еще с парочкой ребят, которых ты не знаешь, я думаю, потому что им не нужны были мои деньги. Карин вообще о деньгах не задумывалась, а Момо с пятнадцати лет любила одного мужчину, и они не видели во мне потенциального будущего мужа. Возможно, во мне сейчас играет юношеский максимализм, – Тоширо рассуждает вслух. Прежде ему никогда не приходилось говорить об очевидном, на его взгляд, кому-то. – Но только придя работать в «Хуэко» я почувствовал себя обычным человеком. Тем, кем мне всегда хотелось быть. Тем, кому не кланяются в ноги незаслуженно. Тем, к кому относятся так, как _он_ того заслуживает. Тем, кто может кормить лысую кошку босса, а потом трахаться с боссом на глазах у этой кошки. Я был тем, кто может, а не должен. И это было классно.
- Ты говоришь так, словно собираешься попрощаться.
Гриммджо поворачивается, и Тоширо спускает ноги вниз с подоконника, раздвигает их, притягивая на себя Гриммджо, и обнимает его нерешительно – ногами.
- Я не собираюсь. Но я не смогу остаться, если со мной захочешь попрощаться ты.
- Логично.
Тоширо корчит гримасу, Гриммджо спрашивает:
- Почему я должен тебя бросить, узнав имя твоего отца?
- Потому что мой отец – Ичимару Гин.
Тоширо закрывает глаза, и вовсе ему не страшно, он просто считает глухие удары сердца Гриммджо и ждет. Дожидается. Гриммджо обнимает его за плечи.
- Три года назад мои лучшие друзья погибли. В автокатастрофе. Они сидели на переднем сиденье, я спал на заднем. Пьяные всегда выживают там, где выжить нереально. – Пока Гриммджо говорит, Тоширо видит, как серый туман заволакивает голубые глаза. – Мы даже не друзьями были: Ичиго утверждает, что я их любил.
Любил. Так вот. Они погибли, а я после сбежал с Альбиона, и до сих пор не хочу думать о возможном возвращении. На самом деле, я боюсь вернуться. Я думаю, что не смогу уйти с кладбища. Так и останусь там. А сейчас я не могу там остаться. Остаться, значит, умереть. Умереть сейчас я не боюсь. Я просто не хочу.
- Я тоже не хочу, – хмыкает Тоширо.
- «Равноценный обмен».
- Вечер откровений, я бы сказал.

Натянув одеяло на нос, Тоширо спрашивает:
- Может, я тебя с родителями познакомлю?
- Может, и познакомишь, – говорит Гриммджо. И Тоширо двигается ближе к нему.

Продолжение в комментриях.

@темы: Гриммджо&Улькиорра, Гриммджо&Орихиме, Гриммджо, Гриммджо&прочие, фанфики

Комментарии
2013-06-15 в 02:28 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:29 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:31 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:32 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:32 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:35 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:36 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:37 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:37 

Dreamlandy
читать дальше

2013-06-15 в 02:39 

Dreamlandy
читать дальше

Конец

     

Grimmjow Jaggerjack. The Great Sexta Espada

главная